Обещание.

Вселенная устроена очень правильно: счастье есть всего лишь разница между ожидаемым и реальным. Чем она меньше, тем больше чувство удовлетворения. С ростом благости реальности уровень ожиданий растет соразмерно, и ты снова там, где начал. Это как пытаться утопить плавающую уточку, доливая воду в сосуд. Наверное, именно этот образ держал в голове тот, кто первым ляпнул про колесо Сансары.

В моей сумке третий день болтается 250 000р крупными купюрами, перемотанными резинками, спил окаменевшего бивня мамонта, водительское удостоверение и пара палочек растаявшего киндер-сюрприза. Моя жизнь все больше становится похожа на взрослую, уверенную сказку: когда ты сам, своими руками, создаешь себе ежедневную порцию чудес, и запускаешь их в мир, как взрезавших коконы бабочек. Какие-то из них возвращаются возмужавшими, тащат с собой за шкирку упирающихся новых клевых людей; какие-то просто улетают вдаль, чтобы потом из-за горизонта мелькнуть серебряным бликом, отзвуком чьего-то случайного (но все же — тобой спроектированного) счастья. Ощущение собственного всемогущества уходит от физической слабости, усталости; теряется за валом необходимых дел: отдел ОМС, управа, Свалка, встреча с девочкой из Питера (франшизу-то Свалка продала, да, а консультирую почему-то я), отослать флаеры, забрать флаеры, расклеить флаеры; встреча с представителями чайной (ох, Вест, нашел время!), не забыть написать благодарность Клепе, собрание в Чумодане, завезти барахло в Ло (не забыть навтыкать кассирам за не разобранные пакеты)... Теряется, прилетая вот так, внезапным бумерангом в бубен, посреди ночи — не виляй, Рыженький, ты можешь, а значит — надо делать.

Так уж вышло, любая моя мысль — материализованное обещание себе. Так что теперь придется копить на машину для Локуса, на локусо-мобиль, настоящий, большой автобус, который станет цветной и яркой автолавкой с книгами, выезжающая в любые парки и на любые фестивали — удивлять, радовать, рекламировать. Рассказывать про нашу смелость, нашу глупость — про нашу способность жить так, как мы сами считаем нужным. Творить чудеса из земли и палок. Вперед.

Перспективы роста

Локус получился карманным проектом. Таким, как я люблю — по-европейски уютный, чистенький, семейный. Я смогла бы развивать его полностью сама — отдать бухгалтерию Антону, заниматься только завозами. Уезжать поутру на поиски барахла — навигатор-Иль, дающий с утра задания: северо-восток, рядом еще два адреса, потом юг и на базу. Заезжать в гости, пить чай, рассказывать про лавку, дарить открытки и календари, сманивать в гости. Очаровывать, уходить довольной. По дороге обклеивать листовками два-три квартала, обшаривая помойки и отыскивая странности. И делать так каждый день, потихоньку наращивая и расширяя свои знакомства, увеличивая базу, помогая кому-то...

Было бы да. Но есть проект Чумодан, которому я тоже обещала свою помощь. Так что у нас будет унылая общая служба вывоза пока, а потом посмотрим.

Любовь к работе

Наверное, сюда писать про работу все-таки не стоит, но пока любить как-то категорически некогда. Не говорю "некого" — это было бы неправдой. Я офигиваю от того, сколько офигительных мужиков меня окружает. Иль, питерский Рыжий, Пилот, Ярик, Илья-фотомастер, Вест, Волки и Иосиф-плотник... Они все офигительны, и заинтересованы во мне, и каждого из них было бы, наверное, по своему интересно раскопать. Но... это какой-то проклятый снобизм, но мне хочется копать себе подобного. Того, который знает то, что знаю я — в тех странных-странных областях, которые не каждому на пути попадаются.

С Вестом я словно выхожу из собственного тела. Есть такой специальный тип трогательных мальчиков, типа Саймона, от прикосновения которых мурашки пробегают от макушки до пяток. Я делюсь в этот момент на расплавленное маслице и наблюдателя, который искренне пытается понять, от чего это происходит. Гладятся у нас все и всегда. Особая заинтересованность? Но когда ее проявляют ко мне, я выставляю шесть уровней защиты, у меня же стойкая неприязнь к направленной на меня похоти. Ну вот от него не похоть исходит, а какое-то широко направленное тепло. Он ведь со всеми абсолютно одинаков. И это тоже бесит — как можно быть настолько не избирательным?! Но почему-то не отталкивает, а успокаивает. Как же мы все боимся, что кто-нибудь на нас залипнет... В общем, загадка. Еще более странно, что я до сих пор не утащила его куда-нибудь в теплый уголок и не выгладила полностью. Смесь "нет времени" и "а чо это я буду первая, если он гладит всяких дурацких Вик и ему норм". Вообще антимотивация двух баб в Отрадном еще не присутствует, но уже витает.

"Град обреченный" прекрасен для меня не философией, и не фантастикой, а вот этой атмосферой дискретности. Когда тебе показывают разные отрезки жизни одних и тех же людей — вот они ночью, матерясь, грузят мусор в вонючие контейнеры; вот поднимают бокалы и кривятся, что водка (такая экзотичная и труднодоступная) недостаточно холодная; вот дерутся из-за последнего куска жратвы в пустыне... И каждый из этих этапов — яркий, сочный, осязаемый, и в каждом из них мотивация и переживания персонажей абсолютно прозрачна. В жизни так бывает постоянно; ты не замечаешь просто, как твоя жизнь перетекает из одного состояния в другое. Вот ты, стиснув зубы, разбираешь на складе десятки и сотни тонн говна, стирая руки вкровь; вот чуть позже становишься начальником; а потом у тебя какой-то свой проект, и он начинает со скрипом, сложно, трудно, но все-таки расти сам... А если нарезать жизнь пластами, получается весьма любопытная подборка.

Машинка-3

Ангорка и Серега говорят теперь, что у них есть две дочери: одна сопит в подушку и вообще лапочка, другая — рыжеволосый бестолковый тинейджер, который ночами уматывает гонять по пустым улицам на купленной папочкой тачке. Учитывая, что Ангорка меня кормит, а Серега консультирует по бизнесу, в этой шутке есть доля истины.

Я нашла сервис своей мечты — на севере, на улице Кольская, в страшной жопе посреди дворов сидит в собственном гараже грузин Давид. По голосу в трубке мне представился пухлый веселый дядька с редкими сальными волосами, зализанными назад. В реальности у Давида были драные джинсы, обтягивающие тощий зад, мягкие истертые кроссовки с протертыми дырами и ловкие длинные пальцы. У Давида два высших образования — стоматолога и хирурга, но пять лет назад он приехал в Москву доучиваться, попробовал чинить машины ради денег, и залип.

Забавно, что и в этом гараже, и у кузнецов, где мне отключали оралку от сигналки, повторялся один и тот же шаблон. Я стою, болтая с работающим мастером; подходит его младший друг / ученик и начинает рисоваться перед незнакомой барышней, попинывая колесо, подтролливая мастера (который его игнорирует) и ведя себя довольно фамильярно. Мальчишки с распушенными перьями выглядели забавно. Особенно занятно, что они не понимают: в моих глазах Мастер (на коленях, с измазанным смазкой лицом, в драных джинсах) и праздношатающийся юморист для меня абсолютно несопоставимы по размеру хуя.

Спать. Завтра в Зеленоград. Машина забита разнообразным барахлом, господи, как же мне нравится быть маленькой, выносливой лошадкой, которая перемещает грузы по всей Москве! Уррра! КАТАТЬСЯ!!!

Машинка-2

Господи, как же хороша машина. Просто машина, четыре колеса и двигатель. Просто ощущение, что ты можешь, знаешь и умеешь. Когда ты только влезаешь в любую незнакомую сферу деятельности, тебе вечно кажется, что ты неловкий и неуклюжий, ничего не умеешь, не знаешь, и всем это видно, и все смеются над тобой и тыкают пальцем. На самом деле обычно всем пофиг, насколько смешно ты выглядишь. Но только не на дороге. Тут реально каждая ошибка, каждое неудачное решение, нетвердая уверенность, минутная задумчивость превращается в опасность для окружающих, и потому они безжалостны. Но как же офигенно, когда ПОЛУЧАЕТСЯ! А получается все чаще. Чувствовать машину, как свою кожу и просачиваться на светофоре между машин. Парковаться в притирку к машинам и заборам. Пробираться там, где вообще-то нет проезда. Понимать, где можно срезать и обламывать навигатор. Ездить вообще без карты, потому что телефон сломался и потерял интернет, и все равно находить дорогу — по указателям улиц, мелким приметам и общему азимуту. Запоминать маршрут из шестнадцати разворотов по развязкам. Перепрограммировать заевшую сигнализацию, нагуглив пару строк про систему Alligator Valet. Понимать, что, как и почему действует.

И — ездить. Конечно, ездить, ощущая эйфорию от каждого стука поворотника — они сейчас для меня звучат, как удары сердца любимого человека. Я смогу. Я все выучу. Я научусь.

Я стану лучшей.

Все получится!

Ко мне вернулось классное ощущение детства. Когда ты уже набегался до упада, но еще упрямишься, и тебя с веселой непреклонной силой хватают и тащат в кровать, ты брыкаешься, но уже покорен, а в душе и вовсе доволен. Валишься в постель, ноги гудят, голова сладко-тяжелая, и последняя мысль перед сном, осколок ослепительного счастья жизни: "завтра еще побегаю!"

Как же давно я не возвращалась к такой себе. Как же здорово!

Машинка

Как же я, оказывается, соскучилась по состоянию настоящего одиночества. Ринга уехал, и я точно знаю, что за стеной никого нет. Вопрос не в том, ходить ли голой или одетой, шуметь ли порнухой на весь коридор или тихонько в наушники... Вообще, конечно, при помощи Ринги я выжимаю максимум плюсов из жизни. Без его ровного тепла я бы не выдержала эту весну, да и весь накал двух проектов тоже. Но ощущение, что наконец-то, НАКОНЕЦ-ТО...

Им накрыло почему-то в машине. Ну то есть понятно, почему — это же чистый, беспримесный, обнаженный кайф. Возможность ехать, думая о своем, включая или не включая музыку, в собственном ритме, вслушиваясь в послушный шорох колес... Я уверена, что договорюсь с моим гетцем, и он не будет нервничать, закрывать от меня двери или устраивать внезапные забастовки. Я буду любить его. Так, как умею — с запредельной работой, с постоянным драйвом и всплесками веселого безумия. Он будет в центре моего мира, со всеми вытекающими плюсами и минусами этого положения.

А я буду в центре своего наконец-то одиночества. Господи, как же я соскучилась, оказывается.

У кого-то там весна, говорят. А вот хрен.

Рыж: Я не понимаю, зачем люди заводят себе других людей, если это не навсегда/ Если просто вот чтобы сейчас кто-то был, зачем?
Пирож: чтобы свято место пусто не было?
Рыж: так оно и должно быть пусто. Там должно быть грустно, должно ждать. Должно надеяться и слушать чутко всех вокруг, чтобы не ошибаться. А когда там вечно пьянки и вечерины, что ты можешь таким сердцем услышать?
Пирож:а вдруг это очень страшно? И никто не придет. Это какое-то другое мышление у них. Мне вот наоборот боязно пустоту заполнить не тем. Возможно, я просто социофобная лисичка.
Рыж:не тем она, по счастью просто не заполняется. Она от не того усиливается.

Просто заметка

Забавно, я тут заметила. У меня ведь никогда (!) не было секса по любви. Потому что с мужем любви не было у меня, с Костиком — у него, а с Валькой мы так и не перешагнули эту грань, именно потому, что любили друг друга слишком сильно.

Нет, никаких глубокомысленных выводов за этим не последует.

Про месячные -- в разрезе "архетипа дикой женственности"

Месячные тебя просто за шкирку приводят к себе. Чем бы ты ни занималась, насколько бы сильной и успешной ни была, раз в месяц тебя отрывают от всех занятий и заставляют взглянуть на себя. Первая стадия — внимание тебя приковывают к страданиям души. Ты чувствуешь то, в чем долгое время отказываешь себе — ощущаешь себя слабой, одинокой, не нужной тем, кто нужен тебе — и неважно, сколько при этом незначимых фанатов столпилось под твоей дверью, в этот момент это вообще не играет роли. Ты испытываешь запрещенное себе чувство саможалости — настолько острое, что его нельзя игнорировать. Ты выпиваешь чашку горячего шоколада, стискиваешь зубы, чтобы не завыть, и сворачиваешься ледяным клубочком под уютным одеялом.

И тогда наступает вторая стадия — боль выходит из души и перемещается в тело. Она бродит и вгрызается в самые разные части — в кости и сухожилия, в мышцы, в мягкие ткани. Кажется, нет ни кусочка плоти, которая бы не испытывала этого ужаса. Иногда удается правильно дышать (или не дышать), и боль ненадолго отступает — и эти моменты ощущаются, как величайшая радость. Твое тело будто бы собирает всю усталость, боль, страх, которую ему было запрещено испытывать недели до этого, когда мы работали на износ, добиваясь своего. Ты лишаешься всей своей воли, всей своей власти; ты не можешь дойти до стола и поднять чашку с водой.

Это вынуждает признать, что ты можешь быть слабой.

А к вечеру, закутавшись в теплый халат, ты сидишь, уютная, мытая, умиротворенная после этой дикой борьбы. Жизнь добра и хороша, и ты словно преображаешься для нее, для новых свершений. Все-таки это восхитительные дни.

Блин, а еще кровь дико красивая. Особенно, когда капает тяжелыми рубиновыми сгустками в струящуюся воду. Невозможно оторвать взгляд. Я бы писала картины с этими оттенками красного.

Сны.

Иль: Я всё-таки не понимаю. Как так вышло, что мы с тобой в принципе с очень близкими интересами (и местами обитания) вообще не имели общих друзей?
Рыж:Москва все же чуть больше, чем чемодан. Иногда эта истина всплывает.
Иль: но блин! Одновременно тусить на биофаке! Или это какая-то фишка МРЗД?
Рыж: Не трогай МРЗД. Я на него сегодня в обиде.

Вечер выдался так себе. На Свалке опять Игры Престолов (дадут ли нам вообще поработать? Или закроют раньше? Леша пытается уволить Рому, который закрыл свой бизнес, чтобы работать с ними, и до сих пор не получал никаких денег на этом, блин, чего же нам тогда ждать...), есть нечего, Ринга в Питере. Разбросала свои вещи, прошла голая на кухню, заварила себе примитивную массалу — пакетик чая, болтающийся во вскипающем молоке, вкус несладкий, но густой, очень согревающий. Из еды только сосиски в холодильнике; сильно лучше, чем ничего. Несвежий хлеб становится вкусным, если его обжарить. Сосиска — тоже. Массала заливается внутрь и гасит слезы. Ничего особенного, просто взгрустнулось. Просто я опять ощущаю, что...

Нет, стоп. Погоди. Давай не будем как все, давай применим мозг. За последнюю неделю что-нибудь изменилось в фактах относительно меня и К? Нет. Мы не виделись, не списывались, я не узнавала ничего про лофт или его деятельность. Я даже не раздумывала о нем, чтобы найти что-то новое. Раз резко изменилось мое состояние, и дико воспарила тяга к нему — это не следствие реальных факторов. Это просто блядь химия. Я, блядь, просто в кризисе. Мне надо выдать пиздюлей и отправить работать. И через пару недель я забуду об этой херне. С моей-то куриной памятью, может и раньше. Я дописала десяток постов и легла спать поперек кровати. Иланг-иланг в аромолампе и ароматический тальк, рассыпанный по простыням — я так полюбила кутаться в облако запахов и наслаждаться им...

Снилось, что Костика взяли на Свалку работать. Ребята потеряли много денег, им нужен человек на переустройство... Я поскрежетала зубами, начали сотрудничать. Все как обычно, как было тысячу раз до этого, все эти детали, перебрасывание предметами, ловкие руки, быстрые точные движения, тот ритм, что меня сводил с ума своей отточенностью... В какой-то момент, конечно, оказалось, что мы валяемся где-то на мешках на холодном складе, пьем чай. Я напряженная, как струна, стараюсь не допускать лишних движений и мыслей тоже, я почти смирилась, я почти научилась работать и не думать. Костик, в своей любимой внезапной манере с бухты барахты спрашивает, с чего это все девушки так стремятся замуж. Я хихикаю, начинаю отвечать какой-то неумной шуткой, и тут он смотрит на меня: я тут подумал, что хочу сделать тебе предложение. У меня адреналиновый удар, конечно, я пытаюсь что-то говорить, плюю, не получается, пытаюсь иронизировать — не выходит, пытаюсь оттолкнуть его — руки отказываются повиноваться... в общем, через полчаса мы уже смеемся и плачем в обнимку, я взахлеб рассказываю про последние события, про Илью, локус, про Сашку-гея, про то, как я работала и тд...

Мне часто снятся такие сны, очень яркие, очень живые, очень-очень похожие на реальность, с кучей правдоподобных деталей из жизни, не отличишь. Я привыкла, даже не обижаюсь уже, скорее радуюсь — побывала еще немного не в своей жизни, что такого. Просыпаться, конечно, неприятно. Но обычно я делаю это быстро, рывком, так что смена ситуаций происходит мгновенно и почти безболезненно.

В этот раз не получилось. Сон прервался звонком. Звонил Костик, в первый раз за три месяца. У него нетбук валяется чей-то, он не знает чей, не могла бы я выяснить, кому его отдать... Мрзд, ответственно заявляю, что ты — бессердечная тварь, покруче, чем гравитация.

Гвардия Жанны Д"Арк

Чертовски аутентичный ужин. Когда нет времени на готовку, я просто покупаю кусок мяса, режу его потоньше и быстро кидаю на огонь, а после ем с хлебом и вином. Занимает минут десять, удовлетворяет 10 из 10 потребностей, включая эстетские. Что может быть лучше в качестве фона к чтению саги про Дикую Женщину, познающую собственную Самость.

И идите вы к черту разом со всем — с вашими дошираками "потому что так быстрее" и "правильным натуральным питанием" из травы и кореньев.

Кажется, я разучилась влюбляться, зато на мне наушники Елки. Запирать темную барахолку, ощущать абсолютную власть над этим местом, этими людьми, этим проектом — и вдруг слышать рифы эпической музыки Циммера из "Пиратов Карибского моря"... Это волшебно.

Антон: Знаешь мне недавно пришла в голову метафорическая история нашей работы, где я — бывший знахарь пошел на службу к герцогине, похожей на Жанну Д'Арк, которая решила основать новый домен, где не будет войны, болезней и зла. Так как лечить было некого, она дала мне работу местным строителем-зодчим, и дала в придачу полк своих солдат, которые были верны ей далеко не в одном сражении ранее...
Рыж: Ох, какая красивая история! Правда, не совсем правдивая — полк на 2/3 состоял из новых примкнувших к нам вольных стрелков, которые, узнав об идее, не смогли остаться в стороне, старой гвардии почти не было.
Антон: А ну да. У меня просто сих пор ощущение, что эти ребята все твои знакомые и друзья старые.

Знаешь, Антон, у меня тоже.

2 марта. Ночь после "недооткрытия"

Удовлетворение так и не пришло. Кажется, ощутить триумф мешает страх будущего — и чувство, что сделано было далеко не все возможное, чтобы тот страх рассеялся. Пальцы вымыты, очищены, намазаны волшебным составом и начинают подживать. Порезы больше чем на половине подушечек, сухие, растрескавшиеся, грязные, с огрубелой кожей вокруг сочащегося сукровицей мяса и сломанными под корень черными ногтями. Ремонт дался моему телу нелегко, но я все еще быстро регенерирую, если оставить тушку в чистоте и тепле хоть ненадолго.

Квартира для военного. Одна узкая комната, загроможденная посередине шкафом, отчего пользоваться можно только одной половиной с кроватью.

— А что там, за шкафом?
— Свалка.

Книжные витрины с мелкой россыпью — журналы и мягкая обложка, сборники и классика. Большинство шкафов очевидно невозможно открыть из-за наваленных вокруг вещей. Пианино, пыльная ваза с высохшими цветами, спрей для носа, притихшие, не ходящие настенные часы, неловко завалившиеся набок за лакированной шкатулкой; кожаная кукла кота в жилетке и мотки провода, уютно устроившиеся вокруг деревянной стопки в стиле палех. Среди вещей органично пристроилась вчерашняя грамота почетного гостя с исправленным "бесплатное посещение мероприятий в течение месяца бессрочно".

На кухне тесно. Коллекция бесплатных сахарков в бумажных пакетиках — KFC, му-му, бургер-кинг в одной баночке. На дне — полпачки таблеток забытой аскорбинки с ананасовым вкусом. Посуда тонкостенная, советская. Яркая и разнокалиберная — не найти двух одинаковых чашек. Многие со сколами, явно с богатой историей. На стенах кухни постеры "горы и водопады" — старые малоформатные фотообои прикрывают часть стены и окно в ванную. (Всегда было интересно, зачем делать там окно? Подсматривать, чьим мылом моется сосед?) На полу муниципальный линолеум "светлый паркет", на нем — выводок банок всех видов, от трехлитровой до наперстка от йогурта. На окне панировочные сухари в пакете с ценником перекрестка. Чай с чабрецом и мятой из небольшой баночки (последние порции — трухи в нем уже больше, чем чая) заваривается с помощью черного от старости ситечка с обширной щелью между створками. Чаинки в чашке сразу же всплывают и отправляются в бесконечное кружение. Остальные десять разнокалиберных жестянок для чая пусты. В пакетиках под ящиками лежат: горсть кешью, шоколадка в фольге — кусочек на один укус, три сморщенных яблочка размером с теннисный шарик, половинка юбилейного печенья. Кажется, единственное новое в доме — кошачьи миски. Микроволновка — солидная и довольно качественная — в таком окружении больше всего похоже на маленький пыльный телевизор с выпуклым стеклом, невесть как затесавшимся на кухню.

Хорошо обжитой дом, занятый внезапно совсем иным владельцем. В котором давным-давно хозяйничали другие люди, знавшие смысл всех этих горшочков для жаркого и баночек; новые жильцы — из неприхотливости ли, из благоговения ли или, может, просто из лени — ничего не меняют в давно устоявшемся чужом укладе. Лишь протаптывают дорожки в неотторгаемых вещах неясного назначения, оставляя поверхностный слой собственных вещей поверх тех, Важных и Настоящих. Едва заметный признак пребывания, налет свежей жизни на омертвелом дереве.

Интересно, работает ли в этом случае мое наблюдение о схожести головы и квартиры. Ведь у Ильи масса рефлексий и понимания себя, мест, в которых он себя менял — но как увидеть это в таком доме? Ноутбук, подключенный к системе стереозвука, запрятанной в недрах квартиры?

— Живу здесь временно, в любой момент может вернуться бабушка.
— И сколько лет ты здесь временно живешь?
— Три...

Интересно наблюдать за моим фетишизмом. Взгляд невольно цепляется за его вещи — их не так-то просто выхватить из общего хитросплетения предметов. Коробка из-под ботинок Ralf на антресолях, черные очки на зеркале, пиджак в прихожей, наручные часы на столе, шляпа... К таким предметам относишься с теплотой, как к случайно встреченным друзьям в большом незнакомом городе. Я переношу на характерные для человека вещи свои эмоции — мне очень легко согреться чем-то, что принадлежит нужному человеку и ассоциируется с ним. Удивительно остро воспринимается Время во всей его протяженности — сколько-то отрезков времени назад эти часы застегивались твоими пальцами, ты носил их, прикрыв рукавом своей рубашки, и иногда касался пальцами, настраивая будильник или проверяя время. Они были с тобой рядом, когда ты встречался с людьми, смеялся, рассказывал им что-то. Вечером ты снимал их и клал на стол, а утром искал, ругаясь про себя на собственную безалаберность... Не поэтому ли мне всегда болезненно-любопытны те, кого любят любимые мной люди?

Вести с блядских полей

Мама, — пишу я, — не волнуйся, вокруг меня масса прекраснейших мужчин. Правда, один из них женат, второй гей, а третий младше меня на десять лет...

Проект удался бы одними только находками — брильянты чистой воды, не упустить бы в могучем течении. А ведь еще репутация, которая растет и наливается силой, и добро, сочащееся из каждого комментария, и возможность — пусть теоретическая и слабая — заработать и начать наконец жить по средствам... Жаль только, что все так медленно, медленно; мои мечты давно уже в осени, когда я с двумя написанными книгами, машиной и раскрученной площадкой, на которой постоянно происходит прекрасное... А реальность все еще застряла в феврале, когда я вижу дурацкие сны про Костика и ведать не ведаю, как поднять проект с колен.

Ласковые, мягкие руки — сильные, но без резкости, к которой я уже успела привыкнуть. Ничего похожего, и в то же время — столько общего. Особенно в работе, конечно. Илья. Вторая находка. Хорошо, что полиаморность всплыла сразу — это было бы неприятное открытие. С некоторых пор к фрилаву я отношусь с отвращением, виноваты в том даже не мои личные опыты, которыми я худо-бедно могу управлять, а то, на какую жизнь обрекают себя мои близкие, соглашаясь на подобное в роли жертвы. Никогда не умела прощать тех, кто причиняет боль моим любимым. То есть тех, кого мои любимые любят... Ненавижу этот мир за то, что эти две вещи — любить кого-то и испытывать боль от него — всегда совпадают. Невозможно ударить того, кто стоит от тебя далеко. Ударить можно только близкого. Бить регулярно — только того, кто по-настоящему любит, слишком сильно, чтобы спастись от боли, сделав всего лишь один шаг в сторону... И поэтому — какими бы ласковыми ни были руки, это выглядит лживо, увы.

Сашка (опять это имя!) Кактус. Легкий, теплый, распахнутый настежь, безудержно, невыносимо красивый — такими никогда не бывают натуралы. Во всяком случае, половозрелые.

Бежать по лужам, держась за руки; до упада, до колик, до усталости в сведенном уголке челюсти хохотать над искрящимся от солнца снегом. Потерять кошелек и не расстроиться; в такой день и с таким попутчиком не может случиться ничего плохого. Не удивиться, когда кошелек возвращают вместе с деньгами. Сегодня возможно все, только нельзя отпускать эти тонкие пальцы. Шарик, маленький, белый, мелькающий иногда коварно из приоткрытого смеющегося рта — соблазнение в чистом виде. Животное, веселое, безотчетное наслаждение своим телом, которое может касаться его — хотя бы случайно...

Ярик-Ярик. Мое искушение. Мы вдвоем честно весь вечер искали ответ на философский вопрос: а почему двум взрослым людям нельзя устроить себе хороший секс, если им обоим он нужен? Ярик не нашел ответа. Я не нашла ответа. В эту ночь я была как никогда близка к тому, чтобы наплевать на свои принципы. Ведь не может быть, чтобы принцип не основывался ни на чем, кроме слепой веры. Если его полезность не обосновывается логически, в чем его ценность? Если минусы его соблюдения очевидны, а плюсов просто нет — в чем идея? Я не нахожу ответов, но не является ли это попыткой самооправдания? "Дарить любовь это лучшее, что может сделать один человек для другого" — почему же обычно это выливается в паскудное блядство, самолюбивое, неудержимо похотливое алчное блядство? И как же страшно замарать этим его, сдвинуть его отношение к миру, к жизни, к девушкам... Вот эта причина, наверное. Единственная, которая меня удерживает.

Я ужасно хочу попробовать. Закрыть глаза и окунуться в то, чего не было... почти никогда? Секс без алчности, без достижений, без агрессии; без жажды доказать что-то себе и другим, без необходимости доминировать или быть смятым... Секс, который равен свету и любви; действия, исходящие не от жажды утолить свои потребности, а от желания подарить человеку что-то. Часть себя? С любым из них это было бы возможно. Именно так, как никогда не было; именно так, как мне сейчас необходимо. Я балансирую на грани и испытываю острое наслаждение от этого. Привет, весна.

Сон.

Снилась война.

Я был дезертиром на оккупированной территории. Молодой, сильный парень, с паническим, до потеющих ладоней, страхом смерти. Я уже давно, около месяца, жил где-то наверху, в развалинах какой-то башни — было тепло, так что ночи я проводил довольно приятные, зачастую даже удавалось поспать на камнях. Из еды — объедки консерв на донышке банок, подобранных у общих кухонь. В городе был комендантский час, непрестанно проверяли документы, кого-то расстреливали, отведя за угол. Я жил жизнью крысы и мерзко хихикал каждую минуту, что мне удалось избегнуть смерти.

Мой друг устроился неплохо — у него был чин с привилегиями, и он даже завел себе "девочку". Настоящих женщин, конечно, было не достать, поэтому его накрашенная любовница была трансвеститом, весьма потасканным, с агрессивным макияжем и свалявшимся париком. Парень был в употреблении давно и немного поехал крышей, но исправно выполнял функции "барышни", прогуливаясь за ручку с "господином сержантом" и глупо хихикая в ответ на его реплики. Мы шли втроем — я отчаянно трусил, но иногда было необходимо выбираться из спокойного места, чтобы окончательно не слететь с катушек. Сержант небрежно махал в ответ на вежливые козыряния постовых и нас никто не тревожил, мы шли по главной улице, нагло, как свои — я ощущал, как в моей груди поднимается волна восторга, я жил, я был нормальным человеком, как любой из тех, кто просто идет вечером погулять!

Вдруг нас остановила другая пара. Щеголеватый офицер не стал даже останавливаться, а вот его дама — настоящая военная леди, вся затянутая в кожу, в высоких сапогах — вдруг пристально всмотрелась в меня и каким-то неуловимым движением поманила Николетту с собой. Трансвестит, растерянно хихикая, оглянулся на своего сержанта, но тот сделал вид, будто его ботинки в данный момент являются центром мира. Он не мог ничего противопоставить этой леди, и хотел только, чтобы она получила свое как можно быстрее и ушла. Скоро так и вышло. Сержант молчал, мы двинулись дальше. Меня захлестнула паника. Я схватил друга за лацкан кителя, стал трясти его, брызгая слюной прямо в лицо. Ведь его будут пытать, понимаешь, пытать и убьют, и он все расскажет, этот жалкий пидор, всех сдаст, и меня сдаст, что мне делать, ты слышишь?!

Потом я бежал по улице, умирая от страха. Пытался пробраться в свое убежище, понял, что там может подстерегать засада; шарахнулся от какой-то тени, чуть не убился на лестнице, вломился в какой-то кабак, лез там через окно на крышу и орал в орущее на меня усатое лицо, что мне надо выше, выше, есть ли у вас тихое место, мне надо спрятаться, срочно спрятаться...

Реалистичность зашкаливает, как всегда. Люблю мои сны-в-чужой-шкуре. Интересно, почему я всегда такой паскуда в этих снах? То мародер без чести и достоинства, то умирающая от рака бесцветная девица... Может, истинная сущность просвечивает?

Locus Solus

Чертовски нравится ощущение слаженно работающей команды. Обожаю ловить обрывки толковых споров и обсуждений; видеть Антона, в раздумьях грызущего ручку над планом ступеней; наблюдать, как кропотливая работа десятков людей сливается в готовый, чистый и уютный зал.

И больше всего я люблю оставаться там одна, после всех. Потому что это мой дом. МОЙ.

.

Снится одно и то же. Мы с Костиком валяемся в обнимку, болтаем о чем-то, и вдруг он целует меня осторожно, полувопросительно. Я взрываюсь: ну не начинай, нет, только не опять сначала, ты же тысячу раз повторил, что не любишь меня! Но уже спустя полминуты сладко сдаюсь и приникаю к нему всем телом, молясь про себя, чтобы он не отодвинулся, не оттолкнул... Ощущение физического счастья такое полное, что заливает меня, будто солнечным светом, я жмурюсь и потягиваюсь в его лучах.

"Глубоко засел этот осколок Бога в моем безрассудном сердце". Наяву я научилась не думать и не вспоминать о нем, но сколько времени понадобится, что очистить от него мои сны?

Я ощущала его равным — ощущала его Богом. И в этом все дело. Конечно, если мне попадется новый Бог, я его не оттолкну. Но это должен быть Бог. На меньшее я не согласна. Я встречаю много людей своей стаи, и все они прекрасны. Но от них не исходит чувства все пробивающего могущества, способности и готовности изменить мир под себя.

Коротко о достижениях

Сашка Торнадо: Внимание! Я-таки добился инфы от начальника экспедиции. Проблем тебя взять нет, есть только бумажная волокита со временным оформлением тебя на работу и выбивание денег на твое довольствие. Это решаемые вопросы. И решать их будут в начале апреля. Так что готовься! Рейс будет с 3 июня по примерно 15 июля. И будет не такой как обычно. Великобритания по островам до Исландии (до Гренландии не получится дойти в этот раз - льды)-обратно Великобритания-и потом через всю Атлантику до Канады (Галифакс) с кучей работы в Лабрадоре.

Ярик

Ярик не делает ничего особенного. Мы валяемся, смотрим киношку, делаем друг другу массажи, рассказываем смешные, глупые, страшные истории. Даем почитать друг другу дневники и письма. Говорим о важном и о пустяках... Но на самом деле мы учим друг друга. Причем он дает мне больше, чем могу дать ему я.

Ярик показывает мне — своим примером, самим своим существованием — как должна выглядеть настоящая любовь. Как нужно относиться к девушке, да, но это не главное. Главное "Бог есть свет, и нет в нем никакой тьмы" (с). Он показывает мне то, что я уже давно считала не существующим. Мир без пошлости, без страха, без унижения. Без выманивания друг у друга каких-то обязательств в обмен на свои серенькие, безвкусные удовольствия. Я переключаюсь после него на своих друзей-любовников, и боже мой, какими мелкими и низкими они кажутся мне! Когда я рядом с ним, усиливается ощущение, что от этого человека не может исходить никакая беда. Никогда не будет с ним связана боль, жажда обладания, доводящая до исступления. Никогда воспоминания о нем не станут лажей. Я сейчас сижу и улыбаюсь. И до сих пор не верю, что так бывает. Что можно просто любить, действительно просто любить, и испытывать наслаждение только от этого чувства, без всего остального. Без стррраданий, без срывающегося голоса в ночной трубке, без всего этого ОБВМа, за которым мы все столько гонялись. Я чувствую, что становлюсь легче, смешливее, резче реагирую на то, что ненавижу — я стала позволять себе бросить трубку или выгнать того, кто перестал доставлять мне удовольствие в общении... Забавно, общаясь с рациональным человеком, по сути — моим двойником, я стала намного более эмоциональной. Я перестала бояться своих эмоций.

Мне все еще снится Костик — таким, каким он был на самом деле, насмешливым, ускользающим, бьющим меня наотмашь, злым экспериментатором, жестоким ребенком... Но это уже просто сны, я знаю.

Лика рассказывает мне про смешного ирландца Идди, я ей — о снах. "Просто только сейчас, как после падения кровавого режима, я медленно прозреваю. Когда живешь внутри этого, тебе перестают казаться странными расстрелы ни за что, пропадающие люди, несвобода, отсутствие прав, постоянный страх за завтра. Организм просто завышает планку болевого порога и говорит: а теперь мне больно будет, только если отсюда и выше. А потом ты вдруг оглядываешься, и понимаешь, в каком ужасе жил. И после этого начинаются ночные кошмары, что ты вернулся в тот ужас, в то состояние бесправия, отчаяния..."

И написать книгу. Обязательно!

сон

Проснулась разбитая, и долго не могла понять, почему. Легла рано, чуть ли не до полуночи. Вечером продуктивно поработала, никаких пьянок или буянок. Общупала мысленно тело — никаких признаков болезни. Для месячных вроде бы еще не сезон. Меж тем налицо отчаянное ощущение собственного бессилия, горький и безысходный паралич воли; чувство, будто мне связали обе руки и волокут куда-то, куда мне очень не хочется, причем не яростно, а как-то серо. Хотелось плакать.

Я, сонно хлопая глазами, взглянула на часы. 10.00am. Удивилась еще больше. Сегодня же большой день, мы предъявляем Леше эскизы и смету, составляем план, согласуем бюджет. Это рубеж, начало нового этапа, к которому я иду в последние месяцы, чуть ли не начало всего самого охуенного в моей жизни; своими руками за чужой счет строить самую охуительную площадку Москвы... В чем же дело?! Прошлепала, прихрамывая, на кухню (надо позвать Ярика, пусть капнет еще раз на эту дрянь, снова ходить мешает). Плеснула молока в чашку, разболтала там творог, заварила чай, воткнула в воду пару безудержно пошедших в рост луковиц — они как раз исчерпали свой запас автономии и начали вянуть...

И вспомнила сон. И все поняла. Мне снился Костик.

Точно такой же, каким он был для меня еще полгода назад — сильный, счастливый, любимый до одури, до счастливо зажмуренных глаз, до тепла по всему телу от одной мысли о нем. Приснился в какой-то глупой веселой перебранке, очень обыденной ситуации — что-то мы там строили, чем-то мы там друг в друга кидались... И поверх этого счастья (а точнее — под) была у меня дыра. Гигантская, черная, невосполнимая ничем, черная дыра безысходности. Вот он, мой любимый человек. И вот они, руки, бессильные его удержать. Вот моя жизнь — счастливая, потому что рядом с ним. Но она не будет МОЕЙ никогда. И мне надо прямо сейчас выбирать между этим чувством, что сквозь пальцы вытекает ложью, фальшью, краденым удовольствием — и ошеломительной болью одиночества. Своими руками. Сделать выбор. Своими ногами. Уйти от него. Потому что он же не сделает этого сам никогда.

Самое ужасное, что, прокрутив в голове этот сюжетец, я ощутила не гнев, а нежность.

Но — Бог милосерд, и мозг ко мне вернулся. И вот сейчас, вечером, я жарю курицу, пью чай и испытываю дичайшее наслаждение от книги и удачно согласованного бюджета. Теперь и отсюда — только хуячить.

И никаких Яриков.