2 марта. Ночь после "недооткрытия"

Удовлетворение так и не пришло. Кажется, ощутить триумф мешает страх будущего — и чувство, что сделано было далеко не все возможное, чтобы тот страх рассеялся. Пальцы вымыты, очищены, намазаны волшебным составом и начинают подживать. Порезы больше чем на половине подушечек, сухие, растрескавшиеся, грязные, с огрубелой кожей вокруг сочащегося сукровицей мяса и сломанными под корень черными ногтями. Ремонт дался моему телу нелегко, но я все еще быстро регенерирую, если оставить тушку в чистоте и тепле хоть ненадолго.

Квартира для военного. Одна узкая комната, загроможденная посередине шкафом, отчего пользоваться можно только одной половиной с кроватью.

— А что там, за шкафом?
— Свалка.

Книжные витрины с мелкой россыпью — журналы и мягкая обложка, сборники и классика. Большинство шкафов очевидно невозможно открыть из-за наваленных вокруг вещей. Пианино, пыльная ваза с высохшими цветами, спрей для носа, притихшие, не ходящие настенные часы, неловко завалившиеся набок за лакированной шкатулкой; кожаная кукла кота в жилетке и мотки провода, уютно устроившиеся вокруг деревянной стопки в стиле палех. Среди вещей органично пристроилась вчерашняя грамота почетного гостя с исправленным "бесплатное посещение мероприятий в течение месяца бессрочно".

На кухне тесно. Коллекция бесплатных сахарков в бумажных пакетиках — KFC, му-му, бургер-кинг в одной баночке. На дне — полпачки таблеток забытой аскорбинки с ананасовым вкусом. Посуда тонкостенная, советская. Яркая и разнокалиберная — не найти двух одинаковых чашек. Многие со сколами, явно с богатой историей. На стенах кухни постеры "горы и водопады" — старые малоформатные фотообои прикрывают часть стены и окно в ванную. (Всегда было интересно, зачем делать там окно? Подсматривать, чьим мылом моется сосед?) На полу муниципальный линолеум "светлый паркет", на нем — выводок банок всех видов, от трехлитровой до наперстка от йогурта. На окне панировочные сухари в пакете с ценником перекрестка. Чай с чабрецом и мятой из небольшой баночки (последние порции — трухи в нем уже больше, чем чая) заваривается с помощью черного от старости ситечка с обширной щелью между створками. Чаинки в чашке сразу же всплывают и отправляются в бесконечное кружение. Остальные десять разнокалиберных жестянок для чая пусты. В пакетиках под ящиками лежат: горсть кешью, шоколадка в фольге — кусочек на один укус, три сморщенных яблочка размером с теннисный шарик, половинка юбилейного печенья. Кажется, единственное новое в доме — кошачьи миски. Микроволновка — солидная и довольно качественная — в таком окружении больше всего похоже на маленький пыльный телевизор с выпуклым стеклом, невесть как затесавшимся на кухню.

Хорошо обжитой дом, занятый внезапно совсем иным владельцем. В котором давным-давно хозяйничали другие люди, знавшие смысл всех этих горшочков для жаркого и баночек; новые жильцы — из неприхотливости ли, из благоговения ли или, может, просто из лени — ничего не меняют в давно устоявшемся чужом укладе. Лишь протаптывают дорожки в неотторгаемых вещах неясного назначения, оставляя поверхностный слой собственных вещей поверх тех, Важных и Настоящих. Едва заметный признак пребывания, налет свежей жизни на омертвелом дереве.

Интересно, работает ли в этом случае мое наблюдение о схожести головы и квартиры. Ведь у Ильи масса рефлексий и понимания себя, мест, в которых он себя менял — но как увидеть это в таком доме? Ноутбук, подключенный к системе стереозвука, запрятанной в недрах квартиры?

— Живу здесь временно, в любой момент может вернуться бабушка.
— И сколько лет ты здесь временно живешь?
— Три...

Интересно наблюдать за моим фетишизмом. Взгляд невольно цепляется за его вещи — их не так-то просто выхватить из общего хитросплетения предметов. Коробка из-под ботинок Ralf на антресолях, черные очки на зеркале, пиджак в прихожей, наручные часы на столе, шляпа... К таким предметам относишься с теплотой, как к случайно встреченным друзьям в большом незнакомом городе. Я переношу на характерные для человека вещи свои эмоции — мне очень легко согреться чем-то, что принадлежит нужному человеку и ассоциируется с ним. Удивительно остро воспринимается Время во всей его протяженности — сколько-то отрезков времени назад эти часы застегивались твоими пальцами, ты носил их, прикрыв рукавом своей рубашки, и иногда касался пальцами, настраивая будильник или проверяя время. Они были с тобой рядом, когда ты встречался с людьми, смеялся, рассказывал им что-то. Вечером ты снимал их и клал на стол, а утром искал, ругаясь про себя на собственную безалаберность... Не поэтому ли мне всегда болезненно-любопытны те, кого любят любимые мной люди?