Энергия распада

Становлюсь старше, делаюсь злее. Чувствую, как агрессия хлещет из меня, как из ледяной черной дыры. Забавно, что снаружи для близких я выгляжу мягче, чем раньше. Я научилась без остатка сцеживать свою темную энергию — в эффективное творчество, в резкие точные движения, в пружинистую походку. Ни капли мимо. Источникам моей боли — только холод ненадолго. Многие толстокожи, иней на отношениях умудряются просто не заметить. А я не настаиваю. Я разочаровалась в равноправных отношениях. Их надо беречь, им вовсе не надо всего этого знать. Необязательно. Когда кому-то интересно — я рассказываю всё и охотно; формулирование вовне все еще лучший способ обдумать что-либо.

Влюбленность в стадии нежной мякотки приятна, но не функциональна. Зато разрыв, даже мелкий... О, он высвобождает энергию, соразмерную с эффектом распада ядра. Расщепление отношений, обрыв построенной связи — вот, что торкает меня на самом деле. Дает ледяную силу свободы и одиночества, которая умножает мои лапищи, перерабатывая саможалость в самоуважение.

Наверное, это самовлюбленно и самонадеянно — считать череду случайностей творением своих рук; но если бы у меня был выбор, я бы ничего не поменяла. Мне безбожно нравятся все этапы: находка, узнавание, восхищение, раскопки, близость, боль, сила, снова близость. Способность возвращаться и возвращать, наверное, самое ценное открытие последних лет.

Господи. Да я, кажется, по-настоящему счастлива.

Плодотворная ненависть?

Первый этап влюбленности — раннее узнавание, нежность, зашкаливающая все возможные пределы. Обучение, подстройка, подключение. Чуть позже — жажда. Иссушающая, болезненная страсть, не оставляющая никакого шанса. Ну, а последняя фаза — отключиться насильно; и вот тут интересно. Ощущение собственного логичного одиночества, бессилия как-то показать то, что у меня внутри — и, по сути, бессмысленность этого. Почему-то каждый раз, когда я ощущаю близость к кому-то, этот этап является предваряющим. Настоящий — после, когда я понимаю, что нет в языке достаточных слов, чтобы описать происходящее внутри меня. Каждый понимает происходящее в меру собственных когнитивных искажений, и мне... просто лень добиваться понимания. Да и не нужно.

Сколько кейсов мне еще понадобится, чтобы научиться молчать, не рассказывать, не пытаться объяснить? Через сколько формат Эральда с непроницаемой маской станет нормой, а попытки правда добиться понимания — редкостью?

Глупо, но иногда мне кажется, что этап вынужденного молчания — самый важный в процессе. Самый честный. Я по крайней мере точно знаю, что в нем полностью понимаю, что происходит. Интересно, как бы я сама реагировала на интересного мне человека, признавшегося в таких эмоциях, предложившего изучать их вместе. Думаю, я бы заинтересовалась. Удивительно, насколько мало ценится не-таинственная-докормленная любовь от взрослого человека. Моя — как ничто. Интересный я выстроила мир. Было бы любопытно увидеть, как у других.

Неактуальное, но хочу сохранить. Выплеск про Зуки.

Придется признать, что невзаимные влюбленности и БДСМ в верхней роли — две вещи, которые делают мой мир по-настоящему живым.

Процесс односторонней влюбленности — это остро. Каждое сказанное и несказанное слово, каждая вспышка памяти — это или очень сильная радость, или такая же сильная боль. Непрекращающаяся, в одно и то же место, неделями. Это выматывает, будто ноющий не заживающий ожог. Раздражает, как навязчивая реклама, в самый неподходящий момент: посреди важного другого разговора вдруг раз, мимо мелькает толстовка, похожая на твою, и мои мысли отвлекаются, разбиваются вдребезги, отказываются подчиняться. Крутятся бессмысленно часами вокруг одних и тех же слов, ситуаций, жестов. Я устаю ловить себя на этих мыслях. Устаю напоминать себе о важности других вещей, людей, событий; устаю контролировать свое сознание, постоянно сползающее в один и тот же круговорот. Наши встречи полугодичной давности мозг воспринимает как что-то более важное, более нужное, более значимое, чем, например, выход моей книжки.

То, что сейчас происходит у меня — я длю невзаимную любовь, тяну ее и обсасываю, причиняя себе то сильную боль, то жуткую радость.

Я любила много раз, и практически всегда невзаимно. Да, наверное, это одно из моих условий сильной страсти — Вест или Хам не вызывают у меня такой дрожи, может быть, именно потому, что они доступны. Их можно. Я насытилась ими, чувствую стабильность своего места в их жизни. Я люблю их спокойно и спокойно переношу любые их слова или действия. Фраза "я занят, перезвоню" воспринимается как "я занят, перезвоню", а не как "ты мне надоела", что регулярно происходит с тобой. Если Вест рассказывает мне про новую охуительную девочку у себя в постели, я искренне могу порадоваться за него и посмеяться с ним вместе. Я не чувствую боли, страха, желания убить девочку, жажды изнасиловать Веста и наставить ему следов на каждом сантиметре кожи, чтобы доказать себе, что он мой. С тобой я постоянно ловлю себя на том, что мне стоит огромных усилий быть справедливой. Быть доброй. Быть даже не щедрой — просто не жадной. Я постоянно вынуждена бороться со своими абсолютно ложными ожиданиями, надеждами; когда они не оправдываются, я чувствую боль и обиду, неутолимую жажду мести, сильное желание причинить тебе ответную боль — и не играет роли то, что я понимаю, насколько это все игра одного актера, к которой ты вообще не причастен. В такие моменты мне наплевать на все мои собственные концепции.

Это состояние мне совсем не нравится. Но я не знаю, что с ним сделать.

До сих пор я выходила из такой сильной страсти только жестоким методом долгого разрыва. Валька, Костик — с ними сейчас все в порядке в моей жизни, но это стоило нам несколько лет молчания и куска омертвелых отношений. Я могу быть с ними полностью откровенна, обнажена, могу спать с ними — но какая-то часть, отвечающая за связь с ними, сломана и заросла неправильно, как срастается порванная связка в теле. Целостность восстановлена, внешне все выглядит ок, но гибкость вернуть нельзя и полностью функционал тоже. Поэтому я бы не хотела решать мою проблему с тобой так. Во-первых, ты не заслуживаешь такого обращения, а во-вторых, я не уверена, что после этого смогу вернуть в нашу связь вот эту легкость и доверие. А без них все лишено смысла.

Реализации варианта "наесться и подобреть" я тоже не вижу. Месяц с тобой, это было прекрасно, ужасно, чудесно, волшебно, невыносимо. На выходе тело включило мне обезбол, судя по всему, а через месяц накрыло обратно. Временные решения не срабатывают; хеппи энда наша концепция не предполагает вовсе. Даже если ты вернешься и я буду жить рядом, я продолжу так же страдать, потому что у тебя все закончилось еще весной, а у меня медленно раскалялось все это время и, кажется, достигло апогея. Я тормоз, увы, приходится это признать.

Было бы здорово влюбиться заново, но ты сам знаешь — пока тебя не отпускает предыдущая боль, новую добиться невозможно. Просто не цепляет. Это, кстати, ответ на твой вопрос про Розовую Челочку. Он хороший, милый, умный, нежный. У него масса вкусных комплексов и тонкое, но развитое тело, аккуратный и очень красивый член, изящные пальцы, интересный взгляд на мир. Он безумно красив телом по моим критериям. Но что толку? У меня в голове все место занимает морская свинка с округлыми пальцами, у которого объективно тело более рыхлое и намного меньше попадает под мои критерии красоты. Да мозгу похуй на критерии, он от объективности дальше, чем открывающий Америку Колумб от Индии. У него есть два сильных минуса: он не любит БДСМ и он не ты. Упс.

Моя привычка разбирать каждую сцену на бутафорию "а как это сделано" не может не влиять на ход событий. Знаешь, на самом деле все любят, чтобы им врали и ими манипулировали — чуть-чуть, чтобы вкусно было. Это как соль к еде. А когда пытаешься быть честным, тебе говорят, что ты робот и не имеешь эмоций. И что влюбиться в такого человека невозможно. Может, и правда невозможно?..

Я впервые пытаюсь решить эту задачу с открытым забралом, объяснясь с тем, от кого пытаюсь защититься. Наверное, это тоже читерство; в смысле, мне это еще аукнется. Но я не хочу потерять связь с тобой, она для меня ценнее чем все остальное, что я от тебя получаю.

Пока то, что я вижу по симптомам — лайтовый вариант полной изоляции тоже работает. Когда я "обижаюсь" на тебя, на самом деле срабатывает механизм саморегуляции. Ты прав, когда говоришь, что я использую этот механизм, но ты упрощаешь его действие. Удовольствие на уровне БДСМ — да, конечно. Но оно бы не работало, когда нет возможности тебя наказать, да и ты слишком хорошо защищен от манипуляций и не ведешься на такие вещи. Все немного сложнее: я таким образом отключаюсь от тебя, чтобы иметь возможность дышать.

Я обижаюсь на тебя каждый раз, когда ощущаю недостаточную прочность своего места в твоей жизни; когда сталкиваюсь с конкуренцией, с твоими влюбленностями, с твоим прошлым, в котором меня не может быть, или твоим будущем, в котором меня снова нет. Когда чувствую, что баланс перекосился, что меня опять слишком много — уже, а я еще не успела насытиться тобой. И уже должна захлопнуть свои ожидания и уйти. Это ощущение огромной несправедливости, детской такой обиды на то, что отбирают нечто, жизненно необходимое мне — а ты помнишь, как ощущается любимый человек в ситуации разрыва, насколько важно тебе его присутствие, прикосновение, теплое слово; как многое ты готов отдать за то, чтобы получить хотя бы подачку, хотя бы с усмешкой брошенную кость. Голод, самый натуральный. Во время страданий по Костику я съезжала крышей настолько, что добивалась его внимания абсолютно любыми способами. Наверное, я никогда не была так готова к убийству, как тогда. Если бы надо было кого-нибудь задушить своими руками ради пары минут с Костиком — я бы сделала это, не задумываясь. Любая плата кажется соразмеримой. Наркотик.

Ты — мой наркотик сейчас. Ты хоть понимаешь, насколько любая доза тебя выглядит необходимой? Будто глоток воздуха, без которого ты умрешь — но ты не умираешь, и снова не умираешь, и продолжаешь жить без воздуха, хотя это кажется невозможным; просто выживать и надеяться, что удастся выменять, выкупить, выпросить, взять силой — любым способом достать следующую дозу, и в это время еще смеяться и шутить, и весело отвечать, и легко прощаться, и поддерживать какой-то разговор; а в голове только свист и жажда. И больше ничего.

Ненавижу любовь, ненавижу то, что она делает с нами. Ненавижу эту одержимость, эту безграничную глупость, эту жадность. Мы оправдываем ее, нам кажется это милым, это желание убивать, эта страсть, в угоду которой мы готовы на все — переступить через человеческие законы, через собственные убеждения, через все, что еще недавно было нам дорого. Ненавижу себя за то, что я тоже пользуюсь плодами этой страсти, люблю это наркотическое состояние и не могу слезть с него. Как отказаться от тебя, если ты приносишь мне такую боль и такую радость?.. Если весь остальной мир со всеми его сложными удовольствиями не имеет никакого значения, пока у меня нет дозы тебя? Если оповещение "у вас сообщение от Зуки" вызывает приступ адреналина, будто тебя вознесли на Олимп, назвали богом, а потом раздели догола, связали и сбросили вниз?.. Как с этим бороться? Как заставить тебя занять место одного из в моей жизни? Как убрать эту гипер-значимость, которая вынуждает меня снова и снова возвращаться мыслями к твоему имени, запаху, жестам? У меня в голове все место занято раздутыми до неправдоподобия видео с тобой. Комната, набитая VHS кассетами, где ты снова и снова повторяешь одни и те же слова, заставляющие меня сходить с ума — и ладно бы там были только бдсмные фетиши, там полно просто какой-то обычной жизни. Как ты говоришь "слушай, Алиса"; как кладешь пальцы себе на обнаженные ключицы; как улыбаешься; как закусываешь губу, пережидая боль; как неспешно сворачиваешь свое проклятое полотенце; как ты выглядишь сзади, когда шагаешь вперед; как ты слушаешь, смотришь, трогаешь, дышишь...

Ненавижу беспомощность этой ситуации, когда наркотиком является другая личность со своими планами и желаниями. Я насилую тебя своими эмоциями, а ты терпишь, из жалости или восхищения самим напором выдаешь мне какие-то крошки, и с любопытством смотришь, как жадно я облизываю твою руку. И мне даже не стыдно знать, что эта моя драгоценность — всего лишь подачка; ты понимаешь, как она важна для меня, и просто позволяешь испытать это ощущение. Знаешь это состояние, когда ты счастлив, что твое унижение, твоя боль, твоя слабость хотя бы какое-то удовольствие доставляет твоему наркотику? Хотя бы развлекает его? Променять всю свою жизнь на минутное одобрение, на улыбку, на милостивое прикосновение — кажется таким логичным... На что ты готов пойти, чтобы получить одобрение у своего кумира?..

Короткие паузы передышки, когда я "обижаюсь" на тебя и отдаляюсь, и какое-то время — несколько часов, дней — ощущаю себя свободной. К тому же, если ты в это время волнуешься и делаешь какие-то шаги, чтобы выяснить, что происходит, баланс ненадолго выравнивается, я ощущаю, что нужна тебе и перестаю уезжать крышей совсем уж далеко.

Это такое одинаковое все, у всех, боже, такое человеческое чувство. Мне сейчас пишет один псих из Питера, и у него те же эмоции, просто иначе выраженные. Тот самый, который мне безумные стихи посылал. Ну и чем я лучше его? Тем, что ты когда-то давал мне повод на тебя так запасть, а я ему никогда? Чушь.

Я пока не вижу выхода. Ни одного, знаешь, выхода не вижу. Я все еще не знаю, зачем я тебе это пишу, потому что ты тут вообще не при чем; это я виновата со своей страстью к эмоциям, я вырастила это чудовище внутри, а теперь не знаю, что с ним делать. Правда, не знаю. Я, кажется, не умею ничего делать "безопасно", если это означает "вполсилы".

Найфплей

Неприятное ощущение, будто я бьюсь об толстое стекло, отделяющее меня от реальности. Некоторые виды переживаний тела для меня абстракция, как способность слышать ультразвук или видеть солнечный луч. Нет. Как способность видеть ультразвук и слышать солнечный луч — сквозь пальцы. Происходит ли это потому же, почему тормозятся все изменения — когда на весах «хорошо — плохо» твоя текущая позиция кажется тебе правильной? Но ведь я не пытаюсь измениться полностью. Не хочу переходить на эмоциональную сторону, да и не смогу. Всего лишь пытаюсь ощутить что-то напрямую, до стадии осмысления, выводов, результата. До оценки. Да, галочка «я смогла» и веселая байка, которая родится из любого говна, куда я вляпываюсь — это важно и здорово. Но как начать ценить собственно процесс? Функциональность. Надо научиться выключать функциональность в моменте. У счастья нет никакой цели. У эмоций в основном нет смысла — они не «зачем», они «почему». Глупо отрицать, что мое «почему» сломано.

С Бородой и с Яриком говорили про компенсацию. Про мощные механизмы, которые вырастают вокруг поломанного. Индивидуальность — это почти всегда про изощренные пути обхода собственной боли. Механизмы преодоления, у каждого собственные; то, что является твоей сильной стороной, замещает собой слабые, нежизнеспособные, переломанные. Поддерживают стабильность личности за счет чего-то другого. У Ярика — ролевые модели, которые позволяют быть агрессивным, злым, раскрепощенным; внутри маленький хрупкий лицеист, снаружи — хладнокровный верхний. У меня — мощный контроль, тотальная режиссура всего. Ставка на логику в противовес ненадежным эмоциям; попытка прыгнуть выше головы своей физической тушки; желание выстроить идеальный мир и соответствовать ему любой ценой. Дотащить тело за шиворот в настоящую жизнь, не слушая его нытья и пресекая попытки съебаться в уютные иллюзии. Я ушла достаточно далеко. Имею ли я право жаловаться на побочные эффекты? Не является ли это разумной платой за тот уровень осознания, который я пытаюсь покорить?

Нет, шутишь. Развиваться надо гармонично. Я тебя, сука, заставлю жрать эмоции, причавкивая от восторга.

ДЕНЬ ЭГОИЗМА. Осторожно, фантазии (реализованные, и от того еще более влажные)

Ярррр. Да, рывок на ассоциациях. Сложно, больно, дико красиво, весело, близко, важно. Ощущаю свои влюбленности в течение жизни, как последовательность оргазмов — каждый следующий острее, сильнее, требует больше сил и дается с большим трудом. Я хочу продолжать. Хочу влюблять себя, хочу перестать бояться боли, потому что она не так важна, как эти ощущения.

День эгоизма — исполнение желаний, что может быть проще. Что может быть сложнее. Нижний, который более раскован и идеален в своей роли, чем три смущенные верхние.

Почему я раньше не задумывалась, насколько актерские способности влияют на способность быть искренним в игре. Очевидная мысль — ролевые игры требуют безукоризненного ролевого поведения, почему раньше я так мало обращала на это внимания? Пластика, жесты, мимика, интонации — все подчинено одной высшей цели: максимально точно попадать в роль. Руки за спиной. Расправленные плечи. Слегка опущенная голова. Немного разведенные колени. Спокойная готовность и терпеливое ожидание. Абсолютный приоритет удовольствия от этого попадания, внезапно, очень близко мне знакомый — разве я сама не делаю также, вживаясь то в безшабашного оторванного путешественника, то в повелителя мира, то в учителя? Какие-то тонкие грани, которые нельзя реализовать иначе, резонируют и дарят наслаждение, если научиться отсекать лишнее и жить в этом потоке, как будто другого мира не существует. Ощущение восторга, как в пении при точном попадании в нужную ноту. Наслаждение от того, что это ты создал этот резонанс, эту гармонию, эту красоту игры — и становится неважно, что при этом ты стоишь на коленях.

Платья. Вызывающие, но чаще смущенные взгляды. Полуобнаженный Ярик в ошейнике, в позе вышколенного дворецкого, по очереди обращается к каждой из нас по заранее выбранному формату: ко мне — миледи, к Эсте — моя леди, к Соне — моя повелительница. Не путая обращения, следя за линией взгляда — Эсте надо смотреть в глаза, мне и Соне — запрещено. Я потратила на это одно из своих желаний; условие должно было продержаться несколько кругов, но застряло до конца игры — оказалось интересным и дико сложным. Ярик так и не смог это по-настоящему отконтролировать, хотя очень старался; все время делал машинальный зырк, особенно если его окликали, а потом «ой» и утыкался взглядом в ключицу. Когда я насчитала 15-ю промашку за круг, расцарапала ему спину в наказание — и это не помогло, Ярик однозадачный. Стало лучше, когда я поставила условие — если он смотрит мне в глаза, то он должен дать мне пощечину. Ярик выпросил себе право сначала бить по лицу себя, потом меня, и на этом некоторое время выезжал, разгоняясь (я наслаждалась разницей между его полновесным ударом себе и легким хлопком-прикосновением к моей щеке, заставляя перебивать слишком уж символические удары). Потом я запретила ему бить себя, и тогда реально стало трудно. После этого он сильно лучше себя контролировал, я получала всего пару раз. Возможно, еще и потому, что сама оказалась замотивированной не попадаться на его линии взгляда. Но даже сильная боль не лишила бы меня удовольствия смотреть за игрой эмоций на его лице, когда ему приходится бить девушку (!) по лицу (!) за свою собственную ошибку.

Соня нашла у себя охуенную госпожу внутри, и единственная всерьез пользовалась приказным тоном. Ярик делал ей массаж руки, грел ножки и застывал по приказу без движения, чтобы она могла поточить об него когти. Я завидовала ей, когда царапала его спину в наказание — она сидела прямо перед ним и наблюдала выражение искаженного болью лица. Жалею, что отвлеклась и не потребовала, чтобы он переносил боль, не закрывая глаза и не опуская голову. Кажется, у нас с Соней очень схожие триггеры и мы скоро поговорим об этом, мм. У Эсты были самые милые желания — она же не любит покорность. Добавляла «пожалуйста» в конце приказов, хоть и пыталась их произносить ледяным тоном. Она загадала, чтобы Ярик покормил ее манго без рук (жестоко, тк ему есть было нельзя), и нарисовать на теле языком цифры, насколько это любимое место. В этот приказ Ярик, кажется, вложил весь свой восторг, я такой отдачи ни до, ни после не видела. Но все же именно Эста сыграла с ним бладплей. Ярик после этого, небрежно залив плечо хлоргексидином, стоя на коленях, аккуратно меня, к нему близко наклонившуюся, отстранил: «Осторожно, миледи...». «Ой, — думаю, — у него же там глубокие царапины, ему, наверное, больно, если я прислоняюсь». «...Осторожно, там кровь. Вы испачкаете платье, миледи».

Красота. Запредельная, зашкаливающая, выносящая мозг. И когда ВОТ ЭТО ТЕЛО делает полупоклон, смотрит тебе в ключицу, слегка улыбается и произносит «Что прикажет миледи?» — это захлестывающее тебя безумие, которое почти невозможно контролировать. Сложно функционировать, говорить, придумывать задания — хочется сесть, обнять себя руками и плакать от восторга. Интересно, сможем ли мы привыкнуть к этим ролям. Сможем ли мы поиграть в другие роли?

Сколько у нас еще времени в этом идеальном состоянии, в этой расшатывающей психику игре? Я хочу успеть. Всё, до чего смогу дотянуться.

Близость?

Испытывать настоящую неподдельную боль от того, что твое понимание не открывает тебе всех дверей. Открывает все двери искренняя влюбленность. Она дает физическое ощущение принятия и близости. Подкрепленная сексом, она становится невероятной силой. И я вечно бьюсь об этот барьер, понимая, что остаюсь снаружи. С любым человеком. Он не влюбляется в меня, и рано или поздно у него появляются более близкие отношения — с тем, кто пахнет его зверем, на кого вырастают клыки во рту. Меньше понимания, меньше разговоров. Больше физики. Смириться, что ли, с тем, что это неизбежно, и начать пользоваться механизмом? Нет, к черту.

Про глупости и счастье

Конечно, я ворчу, что меня отвлекают от работы, что я трачу свое время, что надо заниматься чем-то более полезным. Но в моей голове эти встречи приравнены по ценности к книге. Просто книга — это польза для чужих; а тут я могу делиться важным и теплым с близкими. И сама получать. Есть какое-то глубинное ощущение правильности происходящего. Ну если спросить себя: допустим, у нас есть деньги и не надо думать, чем заниматься ради них, на что мы будем тратить свободное время? Вот, блин, на это. На бесконечные разговоры, на нежность и ярость секса и тактильного общения. На обсуждения того, что кажется важным. На чувство близости.

На глупости, которые и составляют нашу жизнь.

Imperare sibi maximum imperium est

Интересный период. Я снова учусь влюбляться — и доказываю себе, что могу сделать это с любым, кто мне понравился, даже если изначально вижу его минусы, просто по приколу лобзиком. Ретушь минусов производится, как и любая другая ретушь: заклепыванием плюсами. Поэтому надо просто найти плюсов побольше. Параллельно с этим стараюсь разлюбить; и вот тут сложнее. Но в любом случае, крайне любопытно, что получится. Хочу управлять собой, не причиняя никому боли. Себе тоже, хотя это уже опционально.

Не понимаю

Очень страшно от того, что я не понимаю, что именно является причиной близости. Я смотрю на тех, с кем мне хорошо сейчас, и понимаю, что чем ярче эмоции в плюс, тем сильнее они бьют, стоит только чему-то пойти не так. Я далека от концепции "лучше ничего, чем хорошо, а потом плохо" — всегда считала, что лучше и боль, и радость, чем серое и скучное ничто. Но я почему-то боюсь, что восстанавливаюсь не вся. Все-таки эти взрывы что-то выжигают во мне, и возвращение потом к общению с человеком действительно не становится возвращением — и Эральд, и Костик, были ли они изначально тем, что мне казалось и было ли что портить? Или это все субъективные ощущения, и на самом деле бояться нечего — ничего и не было, кроме шаткой влюбленности, которую можно поломать одним пальцем? Был ли мальчик? Если да, то почему оно все такое хрупкое и так легко превращается в кошмар для всех участников, из которого невозможно выбраться? Если нет... На этом мысль останавливается, пожалуй.

Тьфу, только мне начинает казаться, будто я что-то понимаю, как опять.

ХОРОШО ИМЕТЬ ПЛОХУЮ ПАМЯТЬ (полная версия)

"те, кого я считал врагами, просто делают мед".

Зуки: "Давно думаю: может, поэтому практически все люди перестают менять партнеров со временем? Не столько от усталости, сколько от того, что от каждого важного остается дыра, которую не заполнить абсолютно ничем. Навсегда. Со временем начинаешь чувствовать себя решетом таким темпом..."

Мне намного проще потому, что я забываю очень наглухо. Дырка затягивается, как прорубь в лесном озере посреди мерзлого января, вся боль вмораживается в прозрачный лед — разглядывай, сколько хочешь, верти с разных сторон, а потрогать не получится и в самую сердцевину не залезешь, там только смутное нечто клубится темненьким под толщей. Из кубиков этого льда вполне можно собрать удобоваримую стенку, и она будет прекрасно держаться. Ходишь так мимо, поглядываешь на трупы ужасов внутри стены — но они тебя не трогают, и ты их не трогаешь. Просто живешь рядом.

Забавно, что когда это все оттаивает, ничего разглядеть тоже не выходит: просто жижа растекается у твоих ног. Пытаешься увидеть там что-то, пинаешь носком ботинка то, что казалось страшным и ужасно важным; то что приходило в жутких кошмарах, перекрывало горло, грозило смертью — и даже вспомнить не удается, каким там оно было? Трехруким? Четырехглазым? Вот, кажется, глаз валяется. Это от него или от того монстра, который в 2012-м меня чуть не сожрал? Не помню, хоть убей.

С памятью еще что хорошо — забывчивость развивается, а не тормозится. Если постоянно резать кожу, в какой-то момент шрамы перестают зарастать нормально, так как ресурс соединительной ткани кончается. А память с возрастом только ухудшается; лед будет нарастать быстрее и мощнее. Так что не вижу повода тормозиться с риском — наоборот, чем старше становишься, тем меньшим жертвуешь. Острота ощущений притупляется, усиливается способность выбираться из любой задницы и привозить магнитики с посылов на хуй.

***
Помнить — это очень остро. Очень ярко. Часто — больно. Может быть, моя плохая память — осознанное решение? Может, острая память просто несовместима с моим темпераментом и влюбчивостью? Если бы я так же остро помнила каждый момент — твои длинные распущенные волосы и запах ароматического масла в твоей ванной, в полупустой солнечной квартире; груду фруктов и смех в тесной каморке, и почти-секс-но-нет-нельзя, улыбку и белобрысые патлы, которые ты восхитительно-нервным движением наматываешь на свой палец; крышу где-то в Белоруссии, и мы, перемазанные кетчупом, болтаем ногами над бездной двора и хохочем над восходящим солнцем... Наверное, у меня порвалось бы сердце, попытайся я вместить в него все эти «мы», сохраняй я свежесть восприятия. Больно ведь не только от официально признанных трагических потерь. Мы каждый день теряем что-то — время, себя; тот день, любой тот день нельзя повторить, никто из нас никогда-никогда больше в нем не окажется. И что толку с того, что этот человек вернулся, что я могу снова потрогать его, снова залезть с ним на крышу, снова дернуть его за волосы и посмеяться вместе? Это другой смех, другая крыша. Другая я.

Больше всего я ревную своих мужчин не к любовницам, не к текущим событиям, а к прошлому. Я всегда могу напроситься в гости, могу пожамкать ту же деву, могу подглядывать за вами в постели — но я никак не могу пройти с тобой этот путь, твою жизнь-до-меня. Посмотреть вживую на ссоры с мамой из-за бассейна, на твою первую любовь, на депрессию в конце 12 года... На то, что было важно и сильно, что оставило эти шрамы, которые я сейчас разглядываю с такой любовью. Я не могу помочь тому тебе, никак не могу коснуться его. Не могу быть рядом, и почему-то именно эта жажда сжигает меня особенно сильно. Возможно, это уже тоска по уходящей юности и бездонная жадность.

Наказание VS торг

С самого детства ситуация наказания казалась мне максимально возбуждающей. Человек заранее смиряется со своей несвободой, сам добровольно передает власть в чужие руки, сотрудничает. Переносит без сопротивления какой-то объем боли или ограничений. Но такие штуки — это всегда вертикальные отношения: если у тебя есть право применять к кому-то наказание, вы не можете быть на равных. Совсем другая концепция — плата или подарок, хотя внешне выглядит неотличимо. Это про равноправных партнеров, каждый из которых действует в рамках собственных интересов: ты получил удовольствие, доставив мне дискомфорт, и я с этим не спорю, но хочу теперь получить удовольствие ценой твоей боли. И ты мне эту возможность предоставляешь. Во влажных фантазиях обе ситуации привлекательны, обе вызывают прилив адреналина и эндорфинов, но в реальной жизни я не общаюсь с нижними, не вижу смысла в подчиненном партнере. А вот торг люблю: мы оба знаем, что нам доставляет удовольствие, и готовы платить за это. Это честная и открытая позиция, и она возбуждает сильнее принуждения.

Хотя, конечно, это все просто дрочево и подводить под него глубокую философию — довольно бесполезное занятие.

Про загадки

Сами по себе чувства абсолютно ничего не значат. Можно было бы привести в пример период Эральда, когда мне казалось, что силой моей любви можно резать бетон, а на деле этого не хватило даже на преодоление полосы отчуждения. Или же Костика, отношение к которому точнее всего описывает пошлая фраза "готова променять на тебя целый мир", причем в фазе "уже променяла" — и снова это ничего не дало. Но можно не ходить так далеко. Например, меня сейчас любит несколько человек. От тех, кто мимолетно встретил мою аватарку в сети и просто восхитился сиськами, до глубоких, поражающих центр воли эмоций, завязанных на мою личность. Это абсолютно та же самая субстанция, которая захлестывает волнами меня; те же слова, желания, страхи. Та же потребность видеть, касаться, говорить взахлеб; рассказывать о себе, о своих ошибках, о своем преодолении. Те же попытки казаться стойким; та же неудача, вновь и вновь нарушенное слово. Фетишизм, перенос любви на предметы или сопутствующие события. Все то же самое. И что? Своя любовь всегда кажется высокой и важной. Чужая, если она не связана со своей — не вызывает даже жалости, так, мимолетное удовлетворение самолюбия и брезгливость: что это тут ко мне прилипло. Я не могу даже заставить себя уважать ее, саму страсть, если она исходит от неприятного мне человека. Природа взаимности и причины, по которым она все-таки возникает, для меня до сих пор полная загадка.

Хорошо?

Самый главный вывод этой поездки оказался для меня неожиданным. Я так долго шла к этой точке, что сейчас практически невозможно поверить, что я наконец-то до нее добралась. Точка "здесь и сейчас". Осталось убрать мелкие последствия, подлую неуверенность в себе, выращенную по дороге. Поверить, что это возможно. Что я смогла.

Я так боялась момента, когда Зуки уедет. Хотела, чтобы это произошло уже скорее, была невыносима мысль о занесенной над головой бите — давай, пусть все уже сломается и я буду над этими руинами думать, как жить дальше. Потом он уехал — и словно бы ничего не поменялось. Я жду привкуса горечи во рту, жду боли, ностальгии, вот это "лежать в обнимку с твоей майкой, нюхать и плакать" — а ничего нет. Жизнь просто пошла дальше, интересная, насыщенная, с кучей любви и важных людей. Я пожала плечами и решила об этом не думать. Потом случился Тот Самый Момент: я оторвалась от всего этого, от всех своих дел — и совершенно не скучала по дому. Да, мне хотелось увидеть многих людей, но это желание было фоновым, безболезненным; формата "хорошо бы сейчас еще мороженку"; не ощущение, что ты ртом хватаешь воздух, а он ускользает от тебя. Месяц просто наслаждения каждой минутой, месяц любования, месяц любви на близком расстоянии. Вот это было предсказуемо — сильная влюбленность и никто больше не нужен; мысленный счетчик чуть-чуть все портил — или просто заставлял острее ощущать? Тик-так, осталось 24 дня. Тик-так, еще на час меньше. Я смотрю, как Зуки аккуратно сворачивает полотенце; ощущаю, как кузнечики давят на меня, как тень от клена ползет по моей незагорелой ноге, как солнце медленно катится по небу — и снова жду момента, когда мир схлопнется и мы расстанемся. В этот раз мы были вместе долго, очень долго, дольше, чем я когда-то раньше могла мечтать — но не бесконечно. Последнее прикосновение, последний поцелуй, последний взгляд — ну, давай, теперь будет больно... И нет! Я просто возвращаюсь к любимым занятиям, к своим лучшим людям. Я смотрю на наши фото и улыбаюсь — там, где должна жадно и голодно выть. Неужели наконец-то получилось?! Получилось наслаждаться тем, что есть прямо сейчас и прямо здесь, а не страдать по тому, что где-то там? Кажется, мне нужно больше эмпирического материала. Эти тезисы точно надо проверить. Неужели мне удалось договориться с внутренней сольпугой, и она больше не будет выжирать мне внутренности от того, что мы не можем получить весь мир в одно лицо и желательно навсегда?

Но многие моменты я сохраню в любимой шкатулке с коллекцией. Очень многие.

Про кота

Идиотское ощущение, что мне жаль уезжать, потому что кот будет скучать. Кот. Будет. Скучать. Потому что у всех кто-то есть, а у него на самом деле никого, кроме меня. Он по квартире перемещается незаметно в ту комнату, в которой сижу, работаю или бухаю я. Ловлю себя на пренеприятнейшей мысли, что таких котов у меня много. И что если меня в моих автостопах на трассах собьет грузовик, скучать и сходить с ума от одиночества будут дофига людей. Вроде бы, эта мысль должна радовать — но вообще милой и успокаивающей она является, только если ты собираешься жить долго и счастливо. А у меня на это шансы невысокие, и мысль о том, что я буду в последние мгновения перед смертью вспоминать сотни имен тех, кто огорчится, не доставляет мне радости. Люди эгоистичны. Я могу попросить, и даже потребовать, чтобы они не расстраивались — но каждый из них будет на моих похоронах в первую очередь думать о себе. О том, что я больше не буду вывешивать его объявления, искать ему шкафы, фотографировать, присылать длинные дурацкие письма, помогать налаживать отношения с девушкой. И будет думать, как ему плохо от того, что меня нет. Ну бля. А я из-за этого страдай, ага.

Про книги

До чего же сложно делать длинные проекты. Ты работаешь, работаешь, работаешь, отвлекаешься, снова работаешь, переделываешь вчерашнюю работу, опять напиваешься, пропускаешь два дня, ругаешь себя и работаешь ночью, ссоришься с напарником, миришься с напарником, опять работаешь — тебя при этом постоянно дергают "ну когда уже, ну долго еще?", а ты понимаешь, что да. Долго. И работаешь, работаешь, работаешь... Зато потом, потом. Потом будет всё.

Пятый сон про чужую жизнь

Мне около 20, жизнь только начинается, и все вокруг воспринимается с восторгом и восхищением. Я еще немного боюсь разговаривать с малознакомыми людьми, но уже вхожа в некоторые компании, потому что веселая и всегда готова помогать.

На этой кухне не было тесно — незнакомый архитектор сделал забавную планировку, превратив длинный зал в столовую. Я никогда не видела эту квартиру раньше, и мне немного неуютно, хотя я и понимаю, что здесь не только я чувствую себя в гостях. Квартира забита парнями и девушками, я во все глаза смотрю на них и во все уши слушаю, не забывая резать картошку и кидать на сковородку лук. Всем весело, кажется, есть вино; много интересных разговоров и красивых людей. Я очарована всем и каждым, но особенно меня поражает потрясающе красивая молодая женщина. Она настолько эффектна, настолько не отсюда, что я не могу отвести от нее глаз. Она активно общается и, кажется, каждого знает по имени; она явный центр этой компании. У нее есть молчаливый сын, который всего пару раз вставляет фразы в общение, но все сразу умолкают и слушают его очень внимательно.

Я могу их понять: он точно также светится, как и мама, этот высокий, нескладный долговязый парень. Он красив какой-то безумной, запредельной красотой, от которой хочется петь. Наверное, особенно щемящее чувство вызывают глаза, даже в комнате прикрытые черными очками. Он слеп. Однако запросто перемещается по квартире, касается предметов сначала легко, едва дыша, и потом одним точным движением берет кружку или пододвигает к себе тарелку. Я успеваю подумать об этих тонких чувствительных пальцах на своих волосах и у меня перехватывает дыхание. Все начинают расходиться, я выскальзываю за дверь и вижу этих двоих — они прощаются, расходясь по летнему городу в разные стороны. Я мечусь, так как мечтала проследить за ними и узнать, где они живут, или, может, еще случайно пересечься по дороге, выразить восхищение. Решаю двигаться за женщиной, с ней хотя бы понятно, как взаимодействовать; парень же для меня просто инопланетянин или ангел. С ангелами не разговаривают.

Она быстрым легким шагом доходит до перепутья подвесных мостов в местном метро и исчезает в одном из переходов. Я не успеваю понять, куда она пошла, и начинаю перебегать с одного мостика на другой, чтобы найти след — ругаю себя, неужели так сложно было проследить за такой ослепительной женщиной! Взбегаю по одному из мостов, узкому, без перил, прямо над путями и под огромным стеклянным куполом, залитым солнцем, гляжу только под ноги, чтобы не споткнуться на ступеньках, и в этот миг ощущаю, что в мое плечо ударяет что-то довольно сильно, хоть и мягко, а мои ноги отделяются от земли и я начинаю падать назад. Я рефлекторно вытягиваю руки и смыкаю их за найденным прочным препятствием, чтобы не упасть по ступенькам назад. Поднимаю лицо и вижу прямо перед собой черные очки, бледное, безумно красивое лицо, слегка искаженное страданием, тонкая ладонь касается моих волос: "Простите, я вас не видел, я просто шел с вытянутой рукой и толкнул вас, пожалуйста, простите меня, обычно я слышу людей до того, как они со мной столкнутся, но вы подошли так тихо...". Я держусь за талию слепого, ощущаю тепло его ладони, и начинаю безудержно смеяться — от того, какой он милый, когда морщит нос и извиняется; от солнечного света, заливающего всю картину сверху; от того, что впереди целое лето, и мне всего двадцать, и он, глупый, безумно-безумно красивый, никуда теперь от меня не денется, как я вообще могла бояться его потерять, почему я боялась с ним заговорить, он же такой прекрасный... От этого смеха я и проснулась.

OCD

Заметила, насколько сильна моя привычка впихивать то, что куда-то подходит. Остановить микроволновку на середине цикла и тут же поставить в нее новое блюдо, чтобы "сэкономить" прокручивание ручки. Отлить кому-то кофе, который не хочется. Купить книг по акции на пустую полку. Серьезный спор про балкон упирался для меня в простые штуки: слева места 40 сантиметров, под торцевой лежак и камин, справа — 180 см, под лежанку. Как можно делать наоборот?!! Прямо аж передергивает. Моя попытка взять в жены Костика была основана на этом же желании совместить то, что, по моему мнению, хорошо друг другу подходит. Ресурсность.

Выгода? С одной стороны, я хорошо вижу пользу от комбинации имеющихся предметов, людей, вещей. С другой — зачастую абсолютно игнорирую возможность добавить элементов или выкинуть что-то нафиг, если не лезет, так как нельзя держать в голове всю Вселенную и жонглировать бесконечным количеством элементов. Работать с кем-нибудь в паре или расширять собственный взгляд на мир, однозначно.

Снова Эральд

Любопытно смотреть, как всплывают комментарии от знакомого до боли ника и чувствовать... ничего. Интересно, будет ли у меня возможность ответить на незаданный вопрос, как я думаю, кто виноват? Теперь, после этих лет, я думаю, что эгоистичны были оба, но именно Эральд оказался трусом. Мы вместе зашли в зачарованный лес, вместе блуждали в нем и радовались его таинственным огонькам. А потом тебе стало страшно, и ты сбежал, обвинив меня в том, что это я нас туда завела. Интересно, понимаешь ли ты, что я так и не выбралась? Что у меня развалился весь мир тогда, что я умерла, а вместо меня родился вот этот Рыж, который сейчас с хитрой усмешкой весело отвечает на твои вопросы, и совсем-совсем ничего при этом не испытывает? Какой я выросла бы без тебя? Я нравлюсь себе сейчас; я сильная, щедрая, у меня много энергии, которой я готова делиться. Я стала умнее и циничнее, меня теперь сложно ранить — я умею уходить от удара; я мягкая, как туман, поэтому по мне невозможно попасть. Наверное, это и есть оттачивание своей личности — чем тверже камни тебе встречаются, тем ярче блестит гранями обработанный бриллиант.

Но мне до сих пор жаль, что ты трус. Наверное, мне просто обидно, что у меня такое плохое чутье на людей. Это тщеславие — воспринимать любую печаль как лично не предусмотренную гадость, я знаю.

Про культуру, вранье и пророчества

Меня продолжает потрясать уровень вранья в нашей культуре. Вранья и фантазий, конечно. Кто-то написал роман с телепатической связью главных героев через наушники, через год разработка пошла в продажу — и это хорошо. Подводные аппараты Жюль Верна и крылья да Винчи — способы развития цивилизации. А деградации? Плод влажных фантазий сумасшедшего аббата, исключенного из рядов инквизиторов, "Молот ведьм" — на века стал классикой пыток. Реализовался дословно в следующих поколениях фашистов. Написал роман с маньяком, помешанным на красном цвете — "хорошая идея подумали дети". Сколько всего вошло в наш кругозор и культурную среду как "конечно" просто из-за убедительности изложения? У какого количества "фактов" нет никакой подоплеки, кроме нескольких удачных историй в книгах? Где тонкая грань между констатацией тенденции и ее созданием? Как избавиться от самосбывания своих пророчеств? Насколько же проще писать с натуры; привирать и трактовать так, как удобно, но по крайней мере в фактах оставаться верным реальности. Впрочем, что есть реальность? Еще пара бросков, и кубик может лечь способом, который раньше был недоступен...

Вино и котики

Ищу рациональное объяснение, почему алкоголизм (любой) это плохо, и не нахожу его.

Если принять тезис о собственном тотальном одиночестве (а я его приняла, и давно), о невозможности вырваться за пределы собственного сознания и слиться с кем бы то ни было — в любовном ли, в рабочем ли экстазе — тогда все остальные цели есть кажимость. Прельщение, ох, люблю я это православное слово. Если ты — единственное мерило собственной ценности, тогда почему бы не прийти к химической стимуляции собственных центров удовольствия? Почему нет? Это естественный вывод из концепции "все, кроме меня — тлен и иллюзия". Неважно, лежать и читать. Периодически бухать. Колоть и курить отраву, уходя все глубже в себя. Отыскивая там что-то интересное, или просто приятное.

Слишком простой ответ. Надо поискать, там должно быть второе дно.

***

Запах вина в бокале вместо обещанного "утонченного фруктового аромата" пахнуло на меня терпким запахом вкусного мужского пота и мускуса. Кажется, мне пора снова влюбиться, у меня очевидно образовалась дыра в этой области.

***

Так забавно наблюдать потуги тела (?) воскресить старые, мертвые влюбленности, чтобы потравмироваться об них, просто потому что ему нужна эта эмоция. Гештальты захлопнулись с таким треском, который не оставил мне, увы, возможности в этом году присохнуть обратно хоть к кому-нибудь из прошлого. Наверное, насильное расставание это лучше, чем постоянное общение "после смерти" — быть рядом это слишком высокий уровень честности; срывание покровов, и никакой надежды завуалировать что-нибудь в приятную иллюзию. Нечего тут вуалировать; тут уже все поломано. Ладно, найдем нового. Людей много.